«Скрипку заглушить невозможно!»
Воронежские скрипачи — уличные музыканты — рассказали корреспонденту «МОЁ!» о нюансах своего общения с инструментами и горожанами
«Скрипку заглушить невозможно!»
Воронежские скрипачи — уличные музыканты — рассказали корреспонденту «МОЁ!» о нюансах своего общения с инструментами и горожанами
Медведь наступил мне на ухо, кажется, при рождении, и потому всю жизнь завидую тем, кто владеет каким-либо музыкальным инструментом. При этом уличные исполнители оставляют меня равнодушным. Наверняка ошибаюсь, но думаю, игра музыканта, особенно на академическом инструменте, как и чтение стихов, — процесс камерный. А вот для моего старого знакомого Севы Феррони и его супруги Ирины (лауреата всероссийских джазовых фестивалей) мегаполис и толпы людей вокруг — самое то! С Севой мы знакомы более 30 лет и потому в этот раз (впрочем, как и всегда) говорили о жизни уличных музыкантов долго и весело.
Цирковые гены
Севка играет на скрипке, кажется, с рождения. Выбора особого не было: либо иди в цирковые, либо — смычок в руки! Всеволод — из знаменитой цирковой династии Феррони, вся его известная родня здесь, под переплётом книги об одной из крутейших цирковых династий России «200 лет на манеже».
— Именно цирковая наследственность и раскрепощает меня. Я не стесняюсь работать на улице, не стесняюсь многолюдия. Помню, как-то мы с Ирой играли около воронежского цирка в подземном переходе, тогда приезжали цирковые на гастроли, подходили к нам и спрашивали: «Вы правда Феррони? Мы про вашу семью знаем ещё с циркового училища. Можно мы с вами сфотографируемся?» Мои цирковые корни как музыканту дали мне внутреннюю свободу, солидарность с другими людьми: цирковой номер — это прежде всего слаженная работа, иначе можно погибнуть, если акробат не поймает партнёра. А я, когда мы играем вдвоём, не поймаю ритм Иры — и будет фальшь. Меня ещё перед экзаменами в музыкальной школе спрашивали: «Ты волнуешься?», а я спрашивал: «А что это такое?» «Ты боишься?» — «А кого?» — рассказывает Сева.
Всеволод Феррони женат на Ирине 25 лет. Он католик, она принадлежит к протестантской церкви и является магистром богословия. Они вместе учились в воронежском музыкальном училище по классу скрипки. В молодости Сева работал в Воронежском театре оперы и балета (ушёл оттуда в 1996 году). Потом окончил философский факультет ВГУ, аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию, сейчас доцент кафедры социально-гуманитарных дисциплин воронежского филиала российского экономического университета им. Плеханова и преподаёт отдельные дисциплины в воронежской духовной семинарии.
Играл даже во сне
Улица для скрипача Смирнова (фамилию матери Феррони он взял на рубеже 2000-х) началась то ли в 1993-м, то ли в 1994-м, когда он работал в оперном театре, получал копейки, подрабатывал сторожем и уборщиком в газете «Воронежский курьер».
— И вот один кларнетист предложил создать что-то типа ансамбля, чтобы зарабатывать на улице. Первый раз мы вышли в забавном составе — кларнет, скрипка, гитара и туба. Встали возле Центрального рынка, со стороны оперного театра, и отыграли примерно час-полтора. Сложность была в том, что тот самый кларнетист был «нотником» — играл от сих до сих то, что написано в нотах, а с импровизацией было неважно. Он расписал 10 — 15 вещей. Помню, был Игорь Корнелюк «Дожди», Yesterday «Битлз», кажется, «Стюардесса по имени Жанна», какие-то популярные на тот момент танго. Но мы быстро поняли, что четыре человека — это много. Особенно если один не импровизирует, а другой выпивает и перед каждым выступлением его надо приводить в чувство, — говорит скрипач Феррони.
Мой собеседник точно не помнит, сколько они заработали тогда в самый первый раз. Говорит, хватило на то, чтобы «нормально выпить и закусить».
— Постепенно мы примелькались на улицах Воронежа, и однажды какой-то новый русский выцепил нас и весь день возил по своим любовницам, чтобы мы им под окнами играли серенады. К одной привёз — не вышла, другая тоже. А третья из открывшегося окна бросила розу именно мне. Заказчик сказал: «Порядок, заходим». И мы играли у неё дома до трёх утра, причём у заказчика был бзик на песню «Миллион алых роз», которую мы повторили, наверное, миллион раз. И когда под утро я пришёл домой, эта песня не то что звучала у меня в голове, даже сквозь сон чувствовал, как пальцы двигаются, будто играю на скрипе. На тот гонорар я купил свои первые фирменные кроссовки. По тем временам купить их за одну халтуру было маловероятно.
«Бывало, что и нападали на нас»
Состав Севиной группы уличных музыкантов часто менялся, в итоге они стали играть втроём — скрипка, гитара, контрабас.
— Работали не только у рынка. Пробовали подземные переходы у цирка, ЮВЖД, играли на проспекте Революции у ЦУМа. Тут есть хитрость: у этого магазина большие стёкла, и звук от инструментов уходит в улицы, идущие вглубь, в сторону водохранилища — 25 Октября и Пятницкого. Знакомые девушки, жившие там, говорили, что слышно даже у Покровского собора. Поэтому играть у ЦУМа всегда было выгоднее. Мы и сейчас с Ириной всегда ищем энергетические точки в городе, с лучшей акустикой. У меня две любимые — памятники Высоцкому и Маршаку на улице Карла Маркса. Во-первых, это прогулочная зона, возле Маршака стоят скамейки, образующие подобие амфитеатра, значит, большая проходимость. Во-вторых, это рядом с моей работой — могу отчитать лекции и идти играть в том числе для коллег и студентов, проходящих мимо меня. Правда, студенты почему-то стесняются бросать деньги своему преподавателю. Недавно кто-то из них перевёл мне на карту 50 рублей и написал «спасибо за игру». Кстати, именно уличный заработок дал мне возможность получить образование в ВГУ, часто играл в перерывах между лекциями.
Как выяснилось во время нашего общения, основной враг уличного музыканта не пьяная гопота, не люди в погонах, а... российский климат.
— В тёплое время года играем на улице 3 — 4 раза в неделю, там я в среднем зарабатываю не меньше, чем по своему основному месту работы. Но не надо забывать о том, что зимой и в холода мы не играем. А вот люди у нас гораздо щедрее, чем государство. Была б бы тут зима +8 градусов, вообще можно было бы больше нигде не работать — только играть. Я жароустойчивый, Ира морозоустойчивая. Для меня всё, что ниже +10, — мороз, зато в +30 я могу играть на солнцепёке, и ничего, — рассказывает скрипач. — Мы сразу решили для себя не играть ничего блатного, кроме классической «Мурки», хотя в 90-е был сильный уклон в ту сторону. Тогда и пьяных на улицах было куда больше, чем теперь. Помню, один прапорщик шёл пьянящий в хлам, а мы играли в переходе. Он прослезился и начал: «Вот вы люди, музыканты, а я какой-то «кусок...» Короче, он отдал нам всю свою месячную зарплату, полученную в этот день. Мы ему почти полностью её вернули, забрав только небольшой гонорар за наше выступление. А полиция обычно нас не достаёт, иногда просят поиграть у них на День милиции, денег не платят: «Мы же вас типа охраняем».
С негативом уличным музыкантам нечасто, но всё же приходится сталкиваться.
— Однажды в переходе у цирка какой-то тип наркоманского вида начал домахиваться до нас, и прохожие отогнали его. Если люди видят, что кто-то обижает музыкантов, как правило, мимо никто не пройдёт. Бывало, что и нападали на нас, когда на рубеже 2000-х антисемиты приняли нас за евреев, впрочем, моя прабабка действительно была еврейкой. Мы как-то играли в нашей синагоге, и там меня спросили про национальность. Я честно ответил, что у меня в роду их... семь, и вспомнил про свою прабабку Розу Марковну из Бердичева. Так посетители сказали, что «по сравнению с вами не евреи — это мы».
Работа как хобби
На скрипке, по словам Севы и Ирины, можно сыграть многое, но далеко не всё.
— «Кино», например, чисто технически сыграть можно, но это будет неинтересно. А вот «Аквариум» проще, там часто встречается мелодика ирландских баллад. Сегодня на улицах Воронежа играет порядка 40 — 50 человек. Есть те, кто сделал это своей работой, так, как мы, а есть — выходящие разово, случайно. Когда я читаю лекцию в вузе, скрипка для меня хобби, а когда играю, то хобби уже кажется работа.
Ближе к концу беседы Ирине наконец-то удалось прорваться через бурлящий поток высказываний её супруга:
— Для инструмента хуже всего сырость. Вот одна из скрипок повелась от влаги, мастер берётся с ней что-то сделать, но предлагает какую-то странную вилку от 20 до 50 тысяч рублей. Наши с Севой скрипки стоят по несколько сот тысяч рублей, но точную цену никто не скажет, и продаются они либо на аукционах, либо с рук на руки. Около 10 лет мы с мужем играем по отдельности. Для меня лучшее место у парка «Алые паруса» или в самом парке. Я играю с колонкой, то есть скрипка звучит как бы под фонограмму на фоне оркестра. Это даёт возможность расширить репертуар от джаза до классики. И хотя иногда мы становимся вместе с мужем, но обычно играем порознь. Пробуем ездить «на гастроли» по разным городам России, были в Пятигорске, Калуге, Туле, сейчас лет 6 — 7 подряд летом живём в Сухуми. Там поначалу на улицах вообще никто не играл, сейчас пара человек кроме нас появились. Абхаз музыканту мелочь никогда не положит — ему будет стыдно. Но и крупную купюру тоже не выложит.
«Целые оркестры будут выходить на улицы»
В один из майских праздничных дней мы общались с четой Феррони на их рабочем месте — возле памятника Высоцкому, где они играли вдвоём (редкий случай за последние годы!). Дело шло к полудню, прохожих было немного.
— У музыкантов есть свои «понятия», и на чужое место они не лезут. Свои же места мы сначала обошли, смотрели, сколько народу проходит, какой примерно контингент и только после этого начали работать именно там. Наш среднестатистический слушатель — девушки до 25 лет и люди 55+. Женщины, конечно, слушают нас чаще мужчин. Девочки платят охотнее и больше, те, кто старше 55, — меньше, — рассказала Ирина, настраивая колонку.
Метрах в 50 от четы Феррони раскладывал своё добро уличный гитарист.
— Для начинающего музыканта самое главное — научиться играть. Сейчас люди, часто выучив три аккорда, выходят на улицу, — вполголоса говорит Сева. — Важно соблюдать корпоративную этику — не влезать на чужие места, не глушить соседа. Недавно стою на этом месте, рядом — парень с гитарой с колонкой, он просит меня уйти. Я объясняю, что играю тут с 11:00 до 13:00 уже давно, а он в ответ заявляет, что сейчас заглушит меня. Видимо, не знал, что скрипку могут заглушить только другие скрипки — и больше ни один инструмент этого не сможет сделать. Одну скрипку можно заглушить, например, 10-ю скрипками, играющими в унисон ту же мелодию. Я закончил играть ровно в 13:00, он стоял слушал и сказал потом: «Да, вы музыкант, а я так...»
И уже напоследок Сева выдал, как мечту:
— Если при каждом нашем вузе, как это практикуется в США, будет свой симфонический оркестр, если музыка перейдёт в разряд хобби, а не способ заработка, то уличных музыкантов, конечно, станет меньше. А если экономическая ситуация в стране останется такой же, то нас станет ещё больше, может быть, целые оркестры будут выходить на улицы.
СПРАВКА «Ё!»
Директором воронежского цирка был представитель династии Феррони
Основателем одной из самых знаменитых в России цирковых династий считается Дионисий Феррони — итальянский канатоходец, исполняющий прыжки, сальто-мортале и танцы на канате. Из Италии в Российскую империю он перебрался в 1870 годы, выступал в Москве, держал цирки в других небольших российских городах, возглавлял свой семейный цирк. Его жена Матильда Феррони — танцовщица на канате, наездница, директор цирка. Многие потомки четы Феррони пошли по стопам родителей.
Цирковая династия Феррони насчитывает порядка 300 — 400 человек, живущих в Италии и России. В Воронеже до недавнего времени было трое представителей этой династии: Дедушка Севы- - Виттори Бениаминович, родившийся в 1912 году и проживший 89 лет. В 2021 году на 85-м году жизни умер ещё один из воронежских Феррони — директор воронежского цирка, знаменитый дрессировщик Борис Бирюков. А третьим представителем этой фамилии как раз является Всеволод — сегодняшний герой нашей публикации. Кстати, во Флоренции и сегодня находится родовой замок Феррони.
347
0