— В детстве я неплохо рисовал картины маслом, лозунги и плакаты. Однажды мама привезла какие-то диковинные «сковороды» (на самом деле это были коробки из-под фотоплёнки) и маленькие запакованные пакетики бумаги размером с записную книжку. На этих бумажках я нарисовал игральные карты, но, к моему ужасу, через неделю все они почернели — оказалось, что это была фотобумага. Я тогда понятия не имел, что стану фотографом когда-нибудь... Ещё у меня была такая страсть — я собирал конфетные фантики, а потом стал собирать художественные открытки. От открыток я перешёл к репродукциям — у меня был целый сундук этих репродукций, и сейчас я могу с любым художником говорить на профессиональном уровне. Всё это благодаря тому деревенскому собирательству, когда мальчишки приходили ко мне в гости и приносили репродукции, вытянутые из «Огонька».А недавно я сводил своего внука в Третьяковскую галерею. Он сходил и забыл — и так многие. То есть Третьяковская галерея дала этому человеку меньше, чем мне в своё время дали картинки, вырезанные из журналов.Когда я взял в руки фотоаппарат и стал изучать фотодело, то понял, что технике научиться вообще ничего не стоит. Самое сложное в фотографии — это вкус: знать, насколько плечо должно быть открыто, насколько прикрыто. Этот вкус у меня выработался от соприкосновения с природой, помноженной на увлечение живописью.— Нынешнее поколение воронежцев не может себе представить, каким был город в 43-м году. Вокзал был стёрт с лица земли, и там, где стоит сейчас памятник Черняховскому, построили деревянное здание вокзала, которое простояло года четыре или пять.Летом 43-го появилась первая торговая точка. Что ж там продавали? Там продавали морс и, кроме морса, ничего не было. Все шли на проспект Революции с бидончиками к этому окошечку за морсом. Мы с мамой тоже привезли бидончик с этим морсом, как великую ценность, из Воронежа к себе в Тресвятское.И конечно, я помню, как горел Воронеж. Ночами над городом стояло громадное алое зарево. Мы, ребятишки, залез...