«В каждой нашей семьеПлачут малые дети Хатыни».— Нас было семьдесят пять. Тех, кому не было ещё и шестнадцати. Самому младшему, Толику, сыну 19-летней Веры Яскевич, было всего семь недель.С нами были взрослые. Все взрослые нашей деревни — Хатыни. Их потом посчитают и скажут, что было сто сорок девять. На самом деле больше. Каратели убили несколько человек в поле, когда окружали деревню.—Нас согнали в сарай. И заперли. Мама прижимала меня к себе. Мы плакали. Так прошёл час. Последний час нашей жизни. Мы ещё надеялись… А потом резко запахло бензином. Они облили им стены сарая. И подожгли. Поднялся вой, какого я никогда не слышал. Кто-то попытался вылезть в окошко. И тут же упал, застреленный. Тогда взрослые ударили в двери. И выломали их. Женщины, старики, дети выскакивали из огня наружу и тут же падали, застреленные из пулемётов и автоматов. Мама подхватила меня и крикнула: «Что бы ни произошло, молчи!» Мы тоже оказались на улице, упали. Что-то ударило меня в плечо. Было горячо и больно, но я молчал. Мама ещё раз крикнула: «Молчи!» Вдруг она вся вздрогнула и затихла. Навсегда. А я лежал и тоже молчал. Рядом с мёртвой мамой. Потом меня нашли партизаны. Спаслись только я, Витя Желобкович и Антон Барановский. Мне было 7, ему 12.Из взрослых выжил только один, сельский кузнец Иосиф Каминский: «Я подполз к сыну, приподнял его. Он был словно перерезан пополам пулемётной очередью. Мой сынок ещё успел спросить: «А мама жива?». И затих. Я хотел его нести, но Адам скончался». 15-летний мальчик так и не успел узнать, что его мама сгорела. До самой своей смерти, вплоть до 1973 года, Иосиф Каминский ежедневно приходил из деревни Козыри, где он жил после трагедии, в Хатынь. Шесть километров туда, шесть обратно. Отправляясь, он говорил: «Пойду к своим!» Свои — это жена, дочь, трое сыновей, родной брат Иван с женой, два племянника и три племянницы.Именно он и стал прообразом памятника в Хатыни — старик держит на руках мёртвого сына.22 марта 1943 года нацистские нелюди из 118-го карат...